Итак, решил я кончать со своим гнусным прошлым раз и навсегда. Решил твёрдо и окончательно, ибо уразумел, что при повторении того, что со мной имело место быть, мне будет уже не оправиться. Не оправиться в том смысле, что не оклематься. Ну а приключилось со мной такое, что и вспоминать-то об этом пакостно и мучительно. Ну да ладно…
     В общем, где-то месяца три тому назад, по весне, шлёпали мы с Коляном, с с корешком моим, мимо какого-то дома, что неподалёку от гастронома. И соображали относительно того, чтобы добавить, а добавить было не на что. И тут как на грех – бабка. Бабка толстая, упитанная, не иначе _ кооператорша или что-то вроде того. Но то, что при деньгах бабуленька,- это мы как-то сразу сообразили. И не сговариваясь, а только переглянувшись, решили брать. А старость эту, в темноте-то, мы и не увидели сразу, а а спервоначалу услышали. Она всё какого-то Мурзика зазывала, да так громко, что мы и не замедлили заявиться.
     Колян, он вообще-то не такой уж и дурак, если разобраться, хотя по роже этого не скажешь. Он сразу врубился, что Мурзик- это скорее всего не кошка (кошек-то кто ж выгуливает? ), а какая – нибудь шавка паскудная, у коих имеется одна черта, тоже наипаскуднейшая – тявкать и визжать по – бешенному в самое неподходящее время. А посему удумал Колян бабкою заняться самостоятельно, а мне велел шавку эту сраную пригробить башмаком при первом же её появлении и визге. Так и содеяли. Колян к бабке подскакивает и что-то ей угрожающе нашёптывает. Бабка взвизгнула и вновь про своего поганого Мурзика вспомнила, но уже как-то не так. Слышу, Колян серчать начинает:
 -Цыц, ведьма! Недраконь меня! Небуди во мне…
     Кого именно увещевал Колян в нём не будить, я точно не помню, кажется, людоеда. Но утверждать этого твёрдо не могу, так как кусты в это время неподалёку от меня зашевелились, и я увидел… Мурзика!!!
     Это была громадная, чудовищная собачина с лошадиной мордой и крокодильими клыками. Какое-то неописуемое страшилище, облизывающее свою гнусную харю, находящуюся чуть ли не на одном уровне с моей. И эта нелепая помесь волкодава с гиппопотамом, это злодеяние природы приближалось ко мне с вполне определёнными намерениями, в коих нельзя было обмануться. Уж и не знаю, ушло ли у меня сердце в пятки в этот драматический момент, но моча в пятки ушла точно, стекая по ляжкам.
     Мысленно я уже простился и с жизнью, и с Коляном, но в это мгновение кореш мой обрушился на бабку с новым потоком самой свирепой брани и с занесением кулака над её головой. Бабаня истерично взвизгнула вновь, и всё внимание дьявольского чудовища переместилось на Коляна, дай бог ему здоровья. Гигантская туша промелькнула мимо меня в стремительном прыжке, коего трудно было ожидать от такого медведеподобного страшилища.
     Я не видел подробностей вмешательства этого третьего лица в конфликтную ситуацию, так как уже нёсся от этих скандалистов сломя голову и хлюпая мокрыми башмаками. Но до ушей моих отчётливо доносились и нечленораздельные вопли Коляна, и людоедское рычание бегемотообразного негодяя, и безумные причитания бабки, видимо уже отваживающей своего саблезубого дракона от моего несчастного корешка. Вокруг распахивались окна и зеваки с интересом всматривались в темноту, ничего толком не понимая.
     Я понимал почти всё, и поэтому нёссся от места происшествия не сбавляя скорости. А недопонимал я только одного: какому – такому идиоту влетело в его дурную башку назвать это динозавроподобное порождение дьявола, эту апокалиптическую зверюгу – Мурзиком?!
     О, боже! Это же злодейство и надругательство над всеми общечеловеческими ценностями. Это нелепая фантасмагория, которая может стоить жизни порядочному человеку. Конечно, Колян бывал частенько и порядочной скотиной, но всё-таки о покойниках (да-да, именно так я и подумал тогда) не следует выражаться столь прямолинейно.
     На следующий день выяснилось, что Колян полёживает в больнице в неопределённом состоянии. То есть, ещё не определился: то ли ему оставаться на грешной земле, то ли уже пора собираться. А честно говоря на примерку Коляну давно надо было сходить. Я имею ввиду примерку деревянного зипуна. Эта продукция дорожает теперь с каждым днём и с каждым часом. Не успеешь сегодня,- завтра увезут на мыловарню, к чёртовой матери. Но это всё к слову.
     Где-то ещё через неделю здешний целитель радушно сообщил мне, что моему сотоварищу, как он выразился, безумно повезло. Что он, дескать, счастливчик, родившийся в рубашке. Я не совсем понял, что имел в виду гиппократов сотоварищ, и пожелал ему того же. Кажется, тот обиделся. Ну и хрен с ним.
     Колян целую неделю пролежал в реанимации. Потом я проведал его с бутылкой самогона, за которой нас и застукали, после чего меня в больницу уже не впускали ни под каким видом: ни пьяным, ни трезвым.
     И вот недавно я встретил Коляна вновь. Если, конечно это можно назвать встречей. Двигал я по тротуару довольно ясным днём, уже опохмелённый и радостный. Прохожих было много, но стрельнуть закурить становилось в наше время всё более трудно. Куда мы катимся?- недоумевал я, не переставая при этом улыбаться.
     Вдруг где-то впереди меня раздался вопль, очень искренний и очень знакомый. Вопль этот взбудораживший прохожих, стремительно приближался, заставляя недоумевающую толпу расступаться перед неким безумствующим субъектом, в коем я, не без труда, опознал моего злосчастного Коляна. С бешенным воем нёсся он по тротуару с перекошенной от ужаса харей, не разбирая дороги. Следом за ним, злобно тявкая, семенила какая-то занюханная шавка, вся взъерошенная от охватившей её ярости. Глубокое похмелье не помешало мне глубоко содрогнуться от сопереживания моему бравому корешу и доблестному подельнику, очумело улепётывающему от какой-то вонючей моськи, возомнившей о себе чёрти-что.
     Никого и ничего вокруг себя не замечая, Колян с воем промчался мимо меня, и я размеренно занёс ногу, чтобы сокрушить и размазать по асфальту это тявкающее убожество, непонятным образом перепугавшее столь отчаянного пройдоху. Но нога моя так и зависла в воздухе, когда услышал я от трухлявившей следом старухи… эпохальное:
- Мурзик!…, Мурзик!…, Мурзик!…
     Молнией вспыхнули в моей памяти не столь отдалённые события и не столь занюханный пёсик с такой-же очаровательной кликухой. И кто из всей этой изумлённой и снисходительно улыбающейся толпы мог понять состояние моего некогда безумно лихого кореша, в общем-то невинно пострадавшего от гариллообразного барбоса, от так называемого четвероногого друга с вампирскими глазищами.
     Ничего этого не понимала и несущаяся следом за Коляном иступлённо тявкающая обормотина, уже измотанная и взмыленная, но уже и почувствовавшая сладостное очарование в безнаказанной погоне и травле. Волею нелепого совпадения оказавшаяся в положении преследователя, она готова была разорвать моего улепётывающего корефана на части, да вот только настичь этого ополоумевшего дурня вряд ли умудрилась бы теперь и стая борзых. И тут как раз подвернулся я! Я, с уже занесённой для удара ногой. И у этого новоявленного Мурзика моя воинственная поза вызвала, по всей видимости, чувство глубочайшего негодования.
     «Ах ты сукин сын!…»- так, очевидно, подумала эта жалкая породия на собаку и, вместо того чтобы прокатиться у меня под ногами, как хорошо поданный мячик, вцепилась мне, после замечательного прыжка, в то самое место, которое было у меня на данный момент наименее защищено из-за моей приподнятой для удара ноги. Проделать это было довольно-таки просто. И не менее просто догадаться о каком месте идёт речь. Будь то нога или задница,- воспоминания об этом выветрилось бы у меня из головы в самое ближайшее время. Но дело оборачивалось куда как более драматически. В тот самый момент, когда это четвероногое чучело впилось в мою плоть, дикая боль как бы разорвалась во всём теле и из глотки моей извергся такой пронзительно-раздирающий вопль, коего не слыхивали, по видимому, от своих подопечных ни инквизитор Торквемада, ни гестаповец Мюллер, ни даже сам «цветок душистых прерий»- Лаврентий Берия.
     Я не знаю, что подумала при этом вопле оцепеневшая толпа, но водители автомобилей решили на всякий случай притормозить и заскрипели покрышками. Задумчивый дедушка, с улыбкой прислушивающийся к пению какой-то птахи, рухнул в фонтан вместе с костылями. Стоящий спиною к мангалу кавказец посвистывающий и нанизывающий мясо на шампура, сел в свою жаровню, опалив при этом брюки и волосы под ними. А безумная бабка, что семенящей трусцою догоняла своего несусветного Мурзика, трижды погрозила кому-то пальцем, дважды перекрестилась и , закатив глаза, рухнула на асфальт в глубоком обмороке.
     Сам я, разумеется, видеть всего этого не мог, а наслышан был уже несколько позднее. Но, тем не менее, довольно отчётливо припоминаю, как ринулся я по тротуару галопом, на ходу пытаясь сбросить с себя это лохматое чудовище, которое до сих пор является мне в самых кошмарных снах.
     Сейчас я лежу в больнице с распухшей до невероятных размеров половой структурой. И припоминается мне, как несколько лет тому назад побывал я спьяну в зоопарке, где не без уважения удивлялся слоновым достоинствам. Теперь, надо полагать, было бы чему подивиться и тому почтенному слонику, скажись он ненароком в моей палате. Во всяком случае, медсёстры, что непрестанно изводят меня варварскими уколами, не могут равнодушно взирать на мою неподъёмную принадлежность. Женщины-врачи, когда очередь на осмотрах доходит до меня, моментально теряют всё своё самообладание и врачебную этику. Одни судорожно напрягаются, чтобы не разразиться хохотом, другие томно вздыхают и закатывают глаза. А когда они собираются возле моей койки целой гурьбой, тут вообще начинается нечто неописуемое, переходящее от безумного ржания к истерике и к грохотанию тел об пол. И представьте себе моё состояние при всех этих незапланированных концертах. С безобразием же этим всё-таки приходится мириться, так как мои матерные выпады полностью заглушаются сатанинским ржанием медицинского персонала. А о применении силы по отношению к этим убийцам в белых халатах вопрос вообще не ставится, ибо даже мало-мальскому моему передвижению постоянно мешает сами понимаете что.
     Но ко всему этому я уже как-то попривык, да и медики раскрывают свои пасти уже не так широко. Но вот пару дней тому назад опять возникает ситуация, не очень-то распологающая к плодотворному лечению, да и к откровенности, надо сказать, тоже. Дело в том, что явился в нашу палату с обходом некий старичёк – профессор, с виду довольно деликатный и обходительный. И привёл этот старый негодяй вместе с собой целую шайку каких-то малолетних практиканточек, может быть даже с первого курса. Я бы лично их даже в зоопарк не впускал без родителей, не говоря уже о таком серьёзном учреждении.
     Профессор, не очень-то зарываясь в коментариях, довольно бегло обошел одного…, другого…, третьего больного, и очередь дошла до меня. Сестра распахнула одеяло и я предстал перед этой ошалевшей стаей во всём своём великолепии! Я не стану подробно рассказывать, какими глазами взирала на мои принадлежности вся эта публика, скажу только, что одна из студенточек постоянно протирала, почему-то начавшие запотевать, очки. Студент, один-единственный в этой аморальной компании и с виду очень скромный, качал головою и на глазах становился ещё более скромным.
     В общем, триумф мой был полным, но непродрлжительным. Все эти шельмы ещё не знали истинного положения вещей и дедушка-профессор растоптал всю мою гордость разъяснениями по поводу состояния здоровья моего органа. Падение было столь же стремительным, как и недавний взлёт. Но деликатному мерзавцу этого было недостаточно. Под смех своих невоспитанных практитуток он принялся как-то не очень учтиво рассуждать о некоей моей уникальности и делать кое-какие намётки о моей будущности. По первому варианту, я вполне мог бы быть удостоен высокой чести стать одним из экспонатов на Выставке Достижений Народного Хозяйства в городе Москве. Вариант второй предусматривал демонстрацию моих пострадавших чресел в заспиртованном виде в санкт-петербургской Кунсткамере.
     Сколько ещё вариантов гнездилось в остроумной профессорской головушке, я теперь вряд ли когда-нибудь узнаю. Унижение моё достигло апогея уже на второй его каннибальской репризе и весь набор отборного мата выплеснулся из моего хайла огнедышащей лавой. Кроме того, я пообещал всем этим курсисткам… всех их по очереди…, вместе с дедушкой!
     Весёлая компания во главе с озадаченным профессором спешно ретировалась, а я ещё долго не мог успокоиться.
     Вчера меня проведал Колян. Он тоже принёс бутылку самогона, за коей на этот раз нас не застукали. Я вкратце поведал ему свою историю, не вдаваясь в деликатные подробности своего идиотского быта. Потом мы молча выпивали, угнетённые и подавленные. Очевидно каждый вспоминал о своём злосчастном Мурзике. Я, во всяком случае, грезил шапкой на мурзячьем меху и куском хозяйственного мыла из того же отвратительного создания.
     Всякий раз, когда я мою руки с мылом, я почему-то всегда вспоминаю эту гнусную тварь, истерзавшую всё самое дорогое, что у меня было. Разумеется, я прекрасно помню и того саблезубого дракона, что повозился с Коляном, но он мне всё-таки как-то более симпатичен. Хотя это и не говорит о том, что эта рожа заслужила чего-нибудь более респектабельного, нежели мыловарня.
     Но, достаточно. Как я уже оговорился в самом начале своего повествования, со своим гнусным прошлым решил я кончать раз и навсегда. Но вот с чего начинать мне своё будущее,- ума неприложу. Загадка. С Коляном я тоже пытался обсудить эту проблему. И он, уже выходя из палаты нетвёрдой походкой, медленно развернулся возле дверей, пристально посмотрел куда-то сквозь меня осовевшими глазами, и продекламировал, приподняв указательный палец:
- Ты не дурак…, но и я не умный! Думай сам!
     Что ж, как видно у Коляна после всей этой эпопеи сильно пострадала голова. А у меня всего-лишь уменьшительное от того же слова. Так что думать действительно придётся мне. И самому.